Aza's blog

1. Шутка моря

За три часа до Нового Афона мы вошли в сплошную стену тумана, который надвинулся откуда-то с юга. Теперь вокруг нас не было ничего, кроме белой мути воздушного молока. Такие туманы, когда на пароходе от одной мачты не видно другой, довольно часты в весенние месяцы на Черном море.
Я высаживался один – других пассажиров в Новый Афон не было. Судовые часы показывали четверть пятого пополудни, и я надеялся еще засветло устроиться на берегу с ночлегом.
Оттолкнувшись от трапа, матрос взялся за весла – и после первого же взмаха веслами пароход исчез, словно его проглотили.
Вспенивая воду, шлюпка ввинчивалась в серую муть. Туман был непроницаем, ни один звук не доносился из его глубин. Хрипло протрубил пароходный гудок, а затем водворилась глубокая тишина. Лишь поскрипывали уключины, да за бортами, закручиваясь в воронки, тихо журчала вода. Раскачиваясь корпусом, матрос сильно налегал на весла.
Переезд до берега был определен капитаном в двадцать минут. Смотреть по сторонам было скучно, на вопросы матрос отвечал неохотно, и я достал карандаш и занялся блокнотом. За первой страницей последовала другая, потом третья, и только дописав десятую, я вернулся к окружающему и по количеству написанного сообразил, как долго продолжалось наше путешествие. Чуть покачиваясь, шлюпка не двигалась. Подняв весла, матрос сосредоточенно прислушивался к едва слышному низкому звуку, который доносился откуда-то из тумана. Это был пароходный гудок.
- В чем дело? Скоро ли берег? – с удивлением спросил я.
- Провались этот туман! – буркнул в ответ матрос. – Откуда гудок, с кормы или борта?
Я прислушался. Придушенный звук продолжал доноситься из белесой мглы, но точно определить его направление было очень трудно: сначала мне показалось, что звук доносится с кормы, но вслед за тем источник его зарождения как будто сразу передвинулся на девяносто градусов. Верным, очевидно, была средняя между двумя этими направлениями, о чем я и сообщил матросу.
- При правильном направлении пароход должен быть у нас на корме, – сказал он. – Значит, нам надо держать чуть левее.
- А мы, однако, далеко ушли, гудок чуть слышен, – заметил я.
- Не будь этой проклятой хмары, мы давно уже были бы на берегу. Я уже два раза менял направление. Теперь, надо думать, мы взяли его правильно…
Матрос поплевал на руки и взялся за весла. Я посмотрел на часы: шел второй час нашего “двадцатиминутного” путешествия. “Так нетрудно, пожалуй, и заблудиться”, – мелькнуло в голове, но в это время матрос сказал:
- Вот и берег. Слышите?
В самом деле,  с правого борта слышался звук, очень похожий на плеск волны о камень. Правое весло заработало, и лодка пошла по направлению этого плеска. Сомнений тут быть не могло – море плещется у берегов даже при полном штиле. Немного погодя плеск повторился, но теперь уже с другой стороны. Нос шлюпки опять описал дугу, но при третьем всплеске, раздавшемся уже за кормой, матрос вдруг перестал грести и вопросительно посмотрел на меня.
- Ч-чорт! – смачно выругался он. – Ведь это кувыркаются дельфины…
Надо было восстановить потерянный курс, и мы стали соображать. Мнения, однако, разделились: мне казалось, что пароход – исходная точка нашего путешествия – находится у нас с левого борта, и следовательно, чтобы попасть к берегу, надо повернуть вправо, а Гаврилюк (так звали матроса) утверждал обратное. Будь у нас компас, разногласий не могло бы быть, но компаса у меня не было. Да и кто мог подумать, что он потребуется в путешествии, длительность которого измеряется минутами!
В конце концов я не стал настаивать на правильности моего утверждения: море – не моя стихия. Гаврилюк направил шлюпку по направлению, которое казалось ему правильным, а я весь превратился в слух, стараясь уловить звуки, которые помогли бы нам ориентироваться. Но ни шума прибоя, ни пароходных гудков я не слышал. Море молчало, как сфинкс. Стояла глубокая все поглощающая тишина.
Между тем стало темнеть, надвигалась ночь. Гаврилюк уже два раза переменил курс, а когда он сделал это в третий раз, тьма так сгустилась, что нельзя было видеть собственной вытянутой руки. Напрасно всматривался я вверх, надеясь увидеть там хоть одну звездочку, – мрак, насыщенный туманом, был непроницаем, как могильная плита. И вот тогда наше положение представилось нам во всей своей ужасающей простоте. Это было то, что случилось с тремя курортниками год назад в Сочи: отправившись на шлюпке покататься в море, они попали в непроницаемый туман. Через неделю их случайно подобрал иностранный пароход в полутораста километрах от берега. Один был уже трупом, другой сошел с ума, третий несколько месяцев пролежал в больнице…
Мы заблудились… У нас не было ни капли пресной воды, ни крошки с’естного…
Когда-нибудь я расскажу об этой ночи подробно, но теперь это заняло бы много места. Скажу лишь, что я не хотел бы пережить ее еще раз. Мы до конца не теряли надежды на благополучный исход неожиданного приключения, но все же временами было жутко до дрожи. Мы рассуждали так: шлюпка не могла уйти чрезмерно далеко от берега, пароход, не дождавшись ее возвращения, должен начать поиски. И вот, чтобы дать о себе знать, мы применяли всевозможные способы: кричали. стучали по бортам веслами, жгли огонь – на это пошло две смены белья из моего дорожного мешка. Иногда нам казалось, что ночь возвращает призывные зовы – из бездонной черной пустоты долетали смутные голоса, всплески воды… Тогда мы схватывались за весла и гребли, но скоро убеждались, что все это было не что иное, как галлюцинация слуха.
Наконец наступил рассвет. Мрак посерел, и это было похоже на то, как бы в стакан черного кофе вливали тонкой струйкой молоко. Свет приходил медленно, скупо, не раскрывая перед нами горизонта. Что сказать об этих минутах? Они были ужасны. Мы уже чувствовали первые муки от жажды. Мы знали, что если взошедшее где-то солнце не разгонит пелену тумана утром, то он останется на новые сутки.
Одна мысль об этом приводила в содрогание.
Но вот в воздухе пронеслось едва уловимое дуновение. Белый саван заколыхался. Чья-то невидимая рука вырвала седой клок, закрутила его в косматую кудель и бросила в высоту. Другой, третий… И вдруг солнечный луч огненной стрелой прорезал туман. Вверху раскрылось голубое оконце…
Через час мы ступили на сушу – она была от нас в двух километрах расстояния. Это были окрестности Гудаут. Блуждая в тумане, мы все время шли вдоль берега, сделав около двадцати километров. В тот же день к вечеру автопромовский форд домчал нас в Новый Афон, на рейде которого стоял катер, высланный из Сухума на наши поиски. Сжимая на прощанье мою руку, Гарилюк, улыбаясь, сказал:
- А вы, вероятно, большой грешник.
- Как так?
- Да как же: сколько пассажиров перевез я с парохода на сушу – и все ничего, а с вами вон какая история приключилась… Видно, святая гора не хотела вас пустить.
- Может быть, – рассмеялся я. – А все-таки я на нее влезу…

2. Новые звоны

Спал как убитый, а, открыв глаза, долго не мог понять, где нахожусь. В голове мелькали обрывки снов из переживаний минувшей ночи на море. На минуту даже показалось, что этот кошмар продолжается, но солнечный зайчик, игравший на стене, вернул меня к действительности. Восстановил в памяти последовательность событий: приезд в Новый Афон, прощание с Гаврилюком, номер совхозской гостиницы – и мгновенно сразивший меня крепкий сон… По положению солнечного зайчика я определил, что было еще очень рано. Спешить было не куда, и я решил перевернуться на другой бок. Этого, однако, я не сделал: звук, ворвавшийся в комнату, заставил меня подняться с постели, а в следующую минуту я уже стоял у раскрытого окна.
Комната находилась во втором этаже. Внизу был разбит маленький скверик, зелень которого ярко блестела в лучах утреннего солнца, а то, что находилось за сквером, очень напоминало тот лубок, который полтора десятка лет назад можно было видеть на стене в благочестивой крестьянской семье: высокая островерхая гора, зеленые рощи кипарисов, а среди них пузатые, как тульские самовары, купола церквей… На переднем плане не хватало только голубого моря – в этот момент оно находилось позади меня – да двух крылатых юношей, которые на лубке изображались парящими в воздухе над “святой” горой.
Эти юноши, между прочим, мне хорошо памятны: рассматривая картинку “святого” Афона восьмилетним мальчишкой, я выколол им глаза . Сделал я это, разумеется, из простого озорства, но тотчас же был вразумлен за такое богохульство: меня жестоко отодрали за вихры и на целый день заперли в темный чулан.
Звук, заставивший меня подняться с постели, теперь был слышен отчетливо. Дрожа и вибрируя, он падал с горы басистыми и металлическими ударами. Это был звон церковного колокола…
“Странный, однако, совхоз… – подумал я, прислушиваясь к звону. – На тринадцатом году революции служат церковные бдения…”
Для полноты впечатления оставалось увидеть только черную рясу и клобук. За окном послышались шаги. Наклонившись, я посмотрел вниз – нет, этот человек вовсе не был похож на монаха. Выцветший от солнца пиджак, кепка, чувяки на ногах – типичный кавказский рабочий. Но, странное дело, – церковный звон, казалось, не был ему безразличен: обогнув сквер, человек торопливо зашагал к собору. А когда в том же направлении прошло еще пять человек, в том числе две женщины, я уже не сомневался, что люди спешили на призыв колокола.
Ничего не понимая, я вышел в коридор. Он был пуст и мрачен. Гостиница была когда-то общежитием монахов. Ниши дверей зияли по сторонам, как пещерные ходы. В центре коридор суживался, – с левой стороны выпирала неровной облупившейся штукатуркой каменная кладка. Эта стена являлась остатками некогда стоявшей тут генуэзской башни. Придя сюда, монахи ее реставрировали, а затем поместили под железную крышу, пристроив по сторонам каменные корпуса для келий. Воздух был спертый, Словно отсюда еще не выдохся запах ладана.
В конце коридора хлопнула дверь.  Навстречу, громко стуча сапогами по каменным плитам, шел молодой парень в кавказской длинной рубахе, подпоясанный тоненьким ремешком с металлической насечкой. На груди у парня был приколот комсомольский значок. Я решил проинтервьюировать его относительно звена.
- Скажите, товарищ, – начал я, когда он поровнялся со мной, – что значит…
- Некогда, товарищ, я и так опоздал, – махнул он рукой и, свернув к выходу, стремглав вылетел на улицу.
Час от часу не легче – совхозники бегут на призыв колокола с такой поспешностью, с какой во времена оны не бегали даже монахи!.. Вернувшись в номер, я взял плащ и вышел на улицу. Глотнув свежего воздуха, я тотчас же пожалел о своей запасливости: несмотря на ранний час и начало февраля, было тепло по-летнему. Горячее солнце висело над горами, прогоняя последние остатки ночной сырости. Море сверкало и переливалось, как налитый жидким стеклом ковш, о недавнем тумане не было и помина. Берег был достойной оправой зеркальному ковшу: он пестрел всеми оттенками зелени. Маслиновые рощи отливали зеленым серебром, а кроны кипарисов казались почти совсем черными.
За шоссе, невдалеке от моря, тянулись маленькие озерки. В зарослях рододендрона они были похожи на смотрящиеся в небо стеклянные глазки. Это были знаменитые новоафонские пруды. Около одного из них стоял человек в кавказской барашковой шапке. Опершись на каменные перила, он пристально смотрел в воду.
- Лезет, проклятая, – не поднимая головы, уронил незнакомец, когда я проходил мимо.
- Кто лезет? – удивился я, останавливаясь.
- Трясучая смерть…
Заинтересованный, я подошел ближе и посмотрел вниз. Там ничего не было, кроме неподвижной застоявшейся воды.
- Не понимаю, о чем вы говорите.
- Да вот, – ткнул он рукой вниз, – этот цветок…
- Ах, цветок.. Но почему вы называете его трясучей смертью?
- Комары его любят, живут в нем, а от них лихорадка…
Человек в барашковой шапке оказался словоохотливым. И тотчас же рассказал мне историю «трясучей смерти».
Цветы в прудах- название их мне не удалось установить – развели монахи, чтобы кормить ими лебедей. Пока птицы тут водились, смертоносное значение этих цветов, с виду довольно безобидных и похожих на наши болотные одуванчики, не особенно сказывалось – лебеди не давали им разрастаться. Картина, однако, резко переменилась, когда лебедей не стало. Цветы заполонили пруды, дав приют тысячам малерийных комаров. Чтобы избавиться от «трясучей смерти», сначала поступили так: выпустили из прудов воду и лопатами вычистили грунт. Казалось, с трясучей смертью было покончено, но дальше получилось то, что бывает при чистках советских учреждений: на следующий год «чуждый элемент», как ни в чем не бывало, снова заполонил пруды. Опять вычистили – и опять та же картина. Осталось последнее «героическое» средство – засыпать пруды. Сейчас часть из них уже засыпана.
- Вот эти два пруда, может быть, еще останутся, если совхозу удастся достать лебедей.
- А куда же девались монашеские?
- Лебедь – святая птица, – улыбнулась барашковая шапка. – Монахи их перебили, чтобы не оставлять безбожникам…
- Ну, у вас тут, пожалуй, найдется еще немало святых, – такой же улыбкой ответил я. – По крайней мере, монастырские колокола еще звонят.
- Без колоколов нам нельзя.
- Вот как! А у нас прекрасно обходятся. Почти все перелили на плуги…
Барашковая шапка удивленно вскинула на меня глаза.
- А мы молимся на них, что ли?
- А зачем же они звонят?
- Это утром-то?
- Ну да,утром…
Кавказец хлопнул себя по бокам и залился смехом.
- Да ведь это же у нас гудок!
- Какой гудок?
- Как у вас в Москве, на фабриках – становиться на работу.
Я отвел глаза и посмотрел на море, а кавказец продолжал:
- Совхоз у нас большой, рабочих летом до тысячи бывает, ну, вот мы колокол и приспособили. Он один у нас и остался. По его звону начинаются и оканчиваются все работы…
- Не тот, значит, звон, что гудел тут при монахах?
- Совсем не тот, новый,- сверкнули белые зубы. – Колокол у нас служит революции.

3. Горячая земля

Свое пребывание в Новом Афоне я думал ограничить двумя-тремя днями, а сегодня пошел уже пятый день, и я еще не собираюсь трогаться в путь. Псыртский совхоз – таково теперешнее название Нового Афона – обладает таким разнообразнейшим хозяйством, какого не найдется ни у какого другого во всем Союзе.
Море, горы, водопады, ледники, а среди этого – металлический лязг под’емного крана, мощный гул вагранки, скрежет механических мастерских, пыхтение водокачки, ритмический шум гидростанции, грохот водяных турбин и задорные свистки узкоколейной «кукушки»! А когда переходишь от одного производства к другому, кажется, что совершаешь кругосветное путешествие: при каждом повороте тропинки или дороги – новые формы невиданной растительности.
В экзотической ботанике я не силен – по той части меня просвещает Трофим Железняков, старший садовод совхоза и бывший монах. Большинство этих удивительных растений вынянчены Железняковым, и ряса на нем, кажется, была по недоразумению, потому что он любит эту жирную землю так, как только может любить человек. В душе он поэт, и все эти сады и плантации для него то же, что для охотника тетеревиные тока.
Совершая в эти экскурсии по совхозу, я неизменно видел Железнякова на всех плантациях, куда заходил. Он положительно вездесущ. Впрочем, теперь время подготовки к новым посадкам – везде нужен хозяйственный глаз. Сейчас Железняков сидит под дощатым навесом около слабо тлеющего костра, над которым висит котел.
- Удивительное дерево, – медленно говорит он, мешая в котле палкой. – Если не вымочить в горячей воде семена, они взойдут только года через два…
Это он говорит о маслине. Маслинное дерево – кажется единственно растение, которое любит, чтобы его семена размачивали в горячей воде перед тем, как посадить – только тогда они дают хорошие, быстрые всходы.
- Горячая земля… Все растет, что ни посади. Видите, вот эти кипарисы. Им тридцать лет, высота – с трехэтажный дом, а выройте такое дерево, посадите в другое место и будет расти. Мне раз пришлось делать такую операцию…
И Железняков начинает рассказывать.
Принц Ольденбургский, облюбовав Гагры своей вотчиной, пожелал, чтобы она была немедленно соответствующим образом декорирована. Тропические растения были тогда только в Новом Афоне, и вот к Железнякову летит приказ: немедленно исполнить желание принца. Главное – не маленькими саженцами, а взрослыми деревьями (принц не хотел дожидаться, пока вырастут саженцы). Вырыли сотню тридцатилетних кипарисов, согнали все парусники, какие только оказались на море, и, погрузив на них «декорацию», повезли в Гагры. Никто не ожидал, чтобы из этого получился толк, но… деревья отлично принялись и стоят там по сие время.
Потом Железняков говорил о том, что будет тут к концу пятилетки. Главный упор совхоза в плодовом хозяйстве – на мандарины, как культуру, дающую наибольший экономический эффект. Мандарины почти не требуют ухода и легко переносят морозы. Лимоны – нежнее: минувшая зима принесла им значительный урон. Сейчас совхоз приобрел более стойкие сорта, и лимонные плантации заводятся заново. Мандаринных плантаций в совхозе теперь пять гектаров, лимонных – десять, но к концу пятилетки тех и других будет по пятьдесят гектаров. Ново-афонские маслиновые рощи уже и сейчас самые обширные во всем мире – они занимают шестьдесят гектаров.
Время между тем идет. Земля действительно становится горячей. Несмотря на начало февраля, солнце палит так, как не бывает в Москве и летом. Море стекленеет, и над ним бегут миражи. Поручив попечение за котлом помощнику, Железняков бежит на лимонные плантации, а я иду между маслинных деревьев.
Среди серебристой зелени маслин, похожих издали на наши ивы, то и дело мелькают блестящие, словно покрытые лаком, листья лавра, пушистые заросли рододендрона, полураспустившиеся красные бутоны камелий. А вот на пригорке раскинул огромные, как паруса, светло-зеленые листья банан, выше – войлочный ствол пальмы с кучей лапчатых листьев. Над ней, как часовой на страже, зеленый колосс с загнутыми кверху, наподобие клыков мамонта, ветвями.
Это – секвоя, мамонтово дерево, колосальнейшее после эвкалипта растение. Высота его вдвое больше мачтовой сосны, но на своей родине, в Калифорнии, секвои достигают высоты башни радиостанции имени Коминтерна(150 метров) – половина высоты Эйфелевой башни! Толщиной секвои достигают 46 метров в обхвате. В 1900 году для Парижской выставки американцы изготовили из секвои величайшую в мире доску, но эта чудовищная доска так и осталась в Америке: ни один пароход не мог перевезти ее целиком через океан.
Любопытно, что размеры этих гигантов совсем не соответствуют величине семян, из которых они вырастают. Семена эвкалиптом и секвои чрезвычайно мелки, чуть больше крупинок охотничьего пороха. Наши лесные орехи, дающие только кусты, кажутся гигантами по сравнению с семенами секвой, из которых вырастают такие колоссы.
Тропинка огибает котловину, оставляет в стороне каменную кладку, ограждающую спуск фуникулера, и подползает к каменным корпусам. Здесь – сердце совхозской индустрии: литейная, механическая, деревообделочная и водопроводная мастерские. Они выполняют работы не только для совхоза, но и для всего побережья. Еще издали я слышу, как гудит вагранка.
Вхожу в литейную. Небольшая комната с высоким потолком. Сверху свешиваются цепи под’емного крана. Пол земляной, разграфленый на квадратики с маленькими лунками сверху. Это формы: по одну сторону – для отливки колес к вагонеткам, по другую – для подшипников. Два человека в кожаных фартуках, держа в руках железную бадью, бегут к желобу. Он еще пуст, но человек с железным копьем уже наготове. Старший литейщик смотрит через маленькое окошечко в таинственно чрево варганки и кричит:
- Давай!
Человек с железным копьем наносит удар в закрытое отверстие над желобом. Раз, другой! Брешь сделана. Огненный поток, стреляя искрами, бежит по желобу в бадью, а в следующую минуту льется в лунки форм. Бадьи наполняются одна за другой. Вагранка просит пищи. Литейщик бежит по лесенке вверх. Открывает ненасытную пасть огнедышащего чудовища и сыплет туда уголь. Потом берет в руки язык церковного колокола и, улыбаясь, говорит:
- Лети и ты туда, отглаголил!..
За массивными корпусами монастырских гостиниц (сейчас пустых и тихих) – ущелье реки Псырцсхи. Тяжелыми громадами нависают скалы. Под ними – гидростанция и мельница. Покоренная человеком и зажатая в трубы река отдает свою силу турбинам. На гидростанции мне показывают своеобразную редкость: первую динамо, появившуюся в России и перекочевавшую сюда из Зимнего дворца. Совхоз хотел передать динамо в музей, но там от нее отказались, и машину предназначили теперь на переплавку.
У мельницы стоит ишак. Абхазец с неизменным башлыком на голове укрепляет на его спине два мешка только что смолотой кукурузной муки. Ишак гнется под тяжестью, но относится к этому совершенно равнодушно. Ему, вероятно, приходится таскать и не такие мешки.
Абхазец собирается трогаться в путь, но в это время мельник его спрашивает:
- А почему твой сосед не едет за мукой? Его мешок стоит у нас уже три дня.
- Это Озбак?
- Он самый.
- Не скоро приедет, – качает абхазец головой.
- Почему?
- Друг умер, плакать ушел…
Когда у абхазцев кто-нибудь умирает, все родственники собираются в дом умершего «плакать». «Оплакивание» продолжается неделю и нередко разорет тех, у кого оно проходит, так как все «плакальщики» – а их число достигает иногда нескольких десятков – получают за время «плача» хорошее угощение…

***

На следующий день я покидал Новый Афон. Когда машина вынесла нас на шоссе, я оглянулся назад. Море было голубое и тихое, над ним щетинистым горбом дыбилась гора. Зелень была неподвижна, над ней нагло торчал купол собора. Издали могло показаться, что там, у подножья этой горы, нет ничего, кроме вечной зелени, но я знал, что там скрежетали сверла, завывали строгальные станки, пыхтела вагранка и буйным соком наливались саженцы молодых деревьев. Горячая земля сулила огромный урожай. Совхоз жил бодрой трудовой жизнью, в которой все налажено, все предопределено и все размерено.

+ Публичная версия в Документах Google